18:47 

Преамбула игры ПРИ Пограничье:по Шотландским по Холмам

Танелорн
-А не Гондолин ли это?/ - Нет, не Гондолин!!!!
Отправная точка всех событий, что завертелись тем летом на землях пограничных - Лоулендские окраины были неспокойны...
I

…лето неласково к этой земле.

Здесь, - на нортумберлендских закраинах, на берегах Твида, меж Дунсом и Морпетом, меж до сих пор горделиво высящимся над вересковыми холмами Беруиком и вечно граничным, вечно ничейным Карлайлом, - май слишком уж часто сер, а июнь слишком часто дождлив.

Дожди шуршат над вересковыми всхолмьями; и ветер с полуночи, с шотландских высокогорий и с холодного северного моря несёт по низкому небу тяжёлые свинцовые тучи. Лишь иногда солнце рвёт их тугой, налитый стылой водой покров; бывает это чаще всего в начале мая, на первый его день – или уж к концу июня, ближе к Иванову дню. Оба этих дня заповеданы здешнему народу от предков – и горят в ночи костры, раздирая напополам ночную тьму над холмами и над древними белыми камнями на их вершинах; и ложатся на эти камни хлеб, сыр, мясо и чаша молока – ибо каждый, кто родился и вырос на Границе, с детства помнит легенды о фари, джентри, Добрых Соседях; о тех, кого ближние соседи, - строгие и суровые горцы с севера, еретики и бунтовщики, - зовут на своём резком и странном языке Daoine Sidhe, народом Ши. Пусть деревенский викарий смотрит на это косо, пусть подозревает паству в язычестве, пусть гневится яро в своих проповедях – и что ж? Всяк, всяк на берегах Твида знает: те, чьи дома-бру кроются под травой и дёрном Холма, с давних пор властны над этой землёй – и над тем, что родит она. Прогневаются Соседи – что же; викарий, что ли, пойдёт упрашивать их смилостивиться, дать земле плодоносить, очистить скот от нахлынувшего внезапно мора, изгнать из ближнего леса страшного, неведомого зверя?

Пылает кострами май – в ночь на первый день, что соседи-горцы зовут Бьялтеном. Пылает июнь – в верхушке своей, на Иванов день, самую короткую, самую потаённую и колдовскую из ночей. А между ними – дожди, и пасмурь, и цветущая над холмами черёмуха – «птичья вишня», как испокон веков зовут её здесь; и работа, сплошь работа. Летний день, известно, год кормит – и всякий фермер в эти дождливые дни зорко следит за полями, и в одном ряду с батраками не разгибает над посевами спины.

Пылает май, и пылает июнь; и тлеет меж ними – изгибом от апреля к июлю, - работа, тяжкий на земле камня и вереска труд фермера-земледельца. И тем ярче вспыхивает на излёте июля окончание сенокоса и дни перед жатвой – время праздника, время отдыха, дни яркого солнца без дождей и гроз. И играются свадьбы; и громче поются песни.

Ламмас. Хлебная месса.

II

Хлебная месса – кончен сенокос, не начата жатва; на долгие две недели, на четырнадцать дней и ночей разорвано время, разорван круг работ – боронение-пахота-сев-сенокос. Краткое время абсолютной свободы; дни сладкого безделья.

Хлебная месса – поздний лета венец, последняя предосенняя сладость. Тянутся мёдом и воском густые летние дни; льёт с выгоревшего до белизны неба августовское солнце свой тяжёлый тёплый янтарь.

Хлебная месса – зреют яблоки в садах, блестят налитым золотом колосья пшеницы на фермерских полях; и гудят, гудят пчелы в душистом воздухе – над скошенными лугами, над вересковыми пустошами, в перелесках и рощах.

Хлебная месса – кончены старые заботы, не начаты новые. Можно оторваться наконец от работ, можно перевести дух. Можно собираться вечерами у соседей, вести неторопливые беседы за кубком пива, пересказывать истории, страшные и смешные – хоть от дедов услышанные, хоть недавно происшедшие, хоть и вовсе из головы сочинённые; уславливаться равно о делах хозяйственных и о помолвках выросших детей.

Хлебная месса. Loaf-mass. Ламмас.

На языке северян – Лугнасталь.

III

Лугнасталь, Лугов день, первое утро августа; даром что никто уже, даже самые старые старики, не знают ныне, кто такой был этот Луг.

Когда над рыжей, - выгорела, выцвела за жаркий июль густая да сочная болотная трава, - закраиной йоркширских болот, что обходят здешние земли с востока, поднимется солнце, старейшина деревни выйдет на поле с серпом в руках, а за ним потянутся и прочие жнецы.

И будет жатва – великий труд и великое празднество; и пожнёт всяк тот урожай, над которым потрудился за весь год – что на полях, что в душе. И через несколько дней последний сноп займет почетное место в амбаре – нетронутый, необмолоченный; ибо всякому известно – сам дух поля прячется в нём.
И - скрипнет, провернётся, покатится всё быстрей и быстрей колесо года: будут обмолачивать зерно – пшеницу, овёс, рожь, ячмень, - и петь старую, всем знакомую песню о Джоне Ячменное Зерно; и рассыпать обмолоченное по амбарам, и варить пиво, и печь хлеб. И так будет дальше, как было от века и до века – наступит осень, а за ней придёт День Всех Святых, а за ним – Рождество; и далее, и далее, и далее.
Но начнется всё это – утром Ламмаса. Золотыми полями под нежарким по августовской поре утренним солнцем – и отблесками рассветных лучей на белой рубахе старосты, идущего первым на жатву.

Светло, чисто утро первого дня августа – древнего Лугнасталя.

Однако так повелось со старинных времен – перед каждым светлым праздником идет странная, колдовская, неведомая ночь.

Говорят, на древние праздники, что отмечали некогда жившие в этих краях непросвещенные, некрещеные язычники, раскрываются Холмы, от века возвышающиеся над вересковыми пустошами - и из них выходит на прогулки, выходит охотиться и танцевать под полной летней луной на душистых лугах Древний Народ, вечные соседи детей Адама.

Говорят, на Ламмас колдовство сильнее, нежели в другие, обычные дни - и в эти дни и вода из ключа близ деревни, и трава из полей могут обернуться волшебным зельем, приносящим любовь - или, напротив, иссушающим душу и тело.
И любому из тех, кто живет в деревне; любому из тех, чьи предки некогда пришли на эти земли, заключив договор с обитателями Духова Холма и скрепив его клятвой на крови, - любому и интересно, и боязно заглянуть за завесу тайны.

Что там - по ту сторону ночи, за дымом от сгорающих в ведьмином костре трав, за заросшими густой сочной травой склонами Холма?
Истинная сила этой древней, странной, суровой земли? Или все же, как учит в церкви новый священник, чёртов обман, приманка легковерным да вечное проклятие для душ тех, кто позволил увлечь себя красивой сказкой?
Кто найдет в себе смелость проверить - а кто решит не ступать на неясный, смутный путь?

Темна, маняща и пугающа ночь на Ламмас; светло и радостно его утро.

Однако нет второго без первого – и нет жатвы без соблюдения древнего уговора, некогда давшего жизнь первым деревням людей на этих землях; и потому серой, сумеречной предрассветной порой – уже не ночью, еще не утром, - потянутся деревенские фермеры через некошеный «соседский лужок» к Духову Холму – вопреки речам и угрозам священника класть на белый камень на его склоне по куску да по чаше от собственного стола. Чтобы Соседи не обиделись – и не обидели; чтобы позволили собрать урожай – и помогли им хорошо распорядиться. Чтобы те из них, кто благи и добры к людям, помогли в жатве – а те, кто зол и неблаг, не мешали, задобренные едой и питьём.

Колдовская, пахнущая травами и вином ночь; серый, мутный рассвет под Холмом; светлое, чистое, святое утро.

Хлебная месса, Ламмас. Радостный день.

IV

Вот только для насельников Эддлстона и Бёрнсайда, что на вересковьях близ Духова Холма, не слишком радостны были дни перед Ламмасом года 1713 от рождения Христова.

…Уже год тому – в осень, в светлое, прозрачное и холодное утро сентябрьского равноденствия, - глубоким старцем оставил сей мир отец Мэйси. Уснув в ночь накануне в своем доме, что стоит буквально стена к стене с церковью, утром он уже не проснулся; и, - как и при жизни, - добрая, спокойная улыбка застыла на его губах.

Плакал, плакал Эддлстон о своём пасторе; и плакал Бёрнсайд, к его же пастве причтённый. Сколько бы ни шептались в народе о том, что бёрнсайдские жители, лесовики, рыбаки да охотники – сплошь полуязычники, разбойники, еретики, нехристи; что с Соседями они на самой что ни на есть короткой ноге, что среди бёрнсайдцев живёт едва ль не самая настоящая ведьма, а мельник их и вовсе с пикси да брауни пиво вечерами распивает; сколько бы слухов ни распускалось – но охотники из Бёрнсайда, придя на похороны, искренне одним движением смахнули с голов свои вечные меховые шапки – и искренне же утирали со щёк слёзы, когда опускался в землю гроб с телом доброго старика, за всю жизнь свою в деревне никому не сделавшего зла.

Добр и честен был отец Мэйси; и всепонимающ – слишком уж всепонимающ, пожалуй, по строгим меркам Церкви. Сквозь пальцы смотрел он на костры в ночи солнцестояний; с улыбкой провожал взглядом прихожан, идущих иногда к Холму почтить джентри подношением. Когда же староста, - как всегда, въедливый, доходчивый, вечно стремящийся докопаться до последней истины, - напрямую задал ему вопрос – как, мол, по-вашему, пастор – кто они, фари, такие; демоны ли, ангелы, или же ещё кто? – пастор, улыбнувшись, ответствовал: ему, мол, доподлинно не ведомо, и в Писании то не открыто – но, по его собственному грешному да скромному рассуждению, не демоны они и не ангелы; а просто души умерших или же даже иной человечий народ, неведомыми умениями наделенный. И тянутся они к людям поэтому; ибо, такими способностями обладая, как же не почувствовать себя одиноким – вот ты, Саймон, не почувствовал бы разве себя и в родном Эддлстоне одиноко, обрети ты по воле Господней ни с того ни с сего крылья?
И чесал в затылке озадаченный староста, признавая правоту собеседника; а пастор продолжал: если же они суть души умерших, не призренные ни Раем, ни Адом, то тем более понятны их стремления – ведь кому в таком положении было бы не холодно и не тоскливо? И пусть стоит защищаться в меру сил от тех из них, кто, озлобившись, уподобился демонам – но грешно и постыдно для честного христианина изгонять от лица своего бедную душу, даже не пожалев её, если ничего вредного и дурного она не совершает!
Добр и честен был отец Мэйси ко всякой твари под солнцем – даже к той, кого собратья его и священноначальники причисляли к демонам; и всё повторял – «всё, чему Господь в мудрости своей позволил быть, зачем-то на этой земле нужно». Наверное, именно поэтому ни разу ровным счётом ничего не случилось с пастором, когда шел он в ночи через вересковые пустоши, мимо самого Холма, из Эддлстона в Бёрнсайд или обратно – крестить, причащать, отпускать грехи; и, быть может, не зря деревенский торговец, рыжий пройдошливый ирландец, клялся и божился, что краем глаза видел на похоронах отца Мэйси людей, которых никто и никогда в деревне до этого не видел – и после, естественно, тоже. Были они, по заверениям ирландца, высоки ростом, причудливы обликом и облачены в старинную одежду – такие носили здесь ещё в те времена, когда землями этими правили шотландские клановые вожди из своих высоких замков; и стояли они, склонив головы в знак уважения к покойному.

Впрочем, ирландца вся деревня знала как большого любителя прихвастнуть да сочинить (и еще большего – промочить горло); так что рассказам его верили с оглядкой – поди у этого рыжего разбери, где там святая истина, а где очередная побасенка.

Но как ни плачь, как ни тоскуй – а всё же не стоять приходу без пастыря; и вот уже – ещё до Дня Всех Святых явился по тракту с далёкого юга новый пастор.

Сразу он не понравился местным. Едва приехав, косо да сурово глядел на то, как развешивают деревенские по карнизам да ставням рябиновые ветви в ночь на Всесвятье, как ставят на окна репу с прорезанными глазами и собираются у каминов, до рассвета не отходя ко сну; а с утра – обрушился в проповеди на «дикие, языческие суеверия», вроде как «несомненно принесённые сюда безбожниками-папистами, ещё выжившими в разбойничьих северных землях вне лона истинной и праведной Церкви». Ветви ваши рябиновые, репы ваши с рожами дьявольскими, - кричал с кафедры пастор, - всё суть уловки врага рода человечьего, чтобы погубить вас! От кого бережётесь, глупцы – от Эльфов своих, вымышленных да придуманных глупым тёмным народом? или же от бесов, чтимых вами по дремучему невежеству под их именем? Опомнитесь, о безумные! Нет вам иного спасения, нежели в Библии и в святом распятии – но не в рябине и не в огне камина! Лучше б в церковь или на работу пошли, бездельники! – так примерно завершил свою речь новоявленный пастырь, победно оглядев прихожан.

Не отказать, что уж, было отцу Уоррену в уме и в остроте его; вот только, увы, не прилагалось к этому уму ни доброты, ни мягкости. Резок был отец Уоррен, ревностный англиканин, резок и нетерпим; и искренне полагал всё, находящееся вне лона Церкви Англии, поганством и дьявольщиной, кою надлежало очистить либо крещением, либо уничтожением.

И потянуло по вересковью, от Эддлстона до Бёрнсайда, холодком да страхом отчасти; ибо, стоило новоприбывшему пастору показать свою истинную природу – как через несколько месяцев начали по обеим деревням поговаривать, что тут уж что-то больно нечисто, и не к добру вовсе всё это ведёт. Сколь ни страшен был поначалу Уоррен местным, сколь ни отпугивал их, - но прошло время; и пусть сам Уоррен не обжился в Эддлстоне, не ужился с местными старожилами (и уж тем паче – не нашел общего языка с обитателями Бёрнсайда, соблюдавшими какую-то видимость уважения лишь из почтения к самому сану священнослужителя) – но многие из обитателей Эддлстона смирились с ним, приняв как пастыря и начав доверять. А доверившись – выслушивали с почтением и его проповеди; проповеди, в которых Уоррен громил все местные обычаи и традиции, именуя их грязным и нечестивым язычеством.

И всё реже начинали люди ходить, начиная какое-то дело на ничейной земле, к Холму – уславливаться о том, чтобы земля эта случайно не оказалась нужной Соседям.

И всё реже и реже откупались люди едой, табаком и деньгами, забирая что-то с ничейной, лесной да болотной земли.

И всё меньше становилось народу вокруг костров на старые народные праздники – и всё больше в церкви.

Ползли слухи, множились, плодились.

Говорили, что в домах последнее время стало неспокойно – всё что-то брякало, звенело, шуршало.

Говорили, что по закраинам болот да по вересковым пустошам вплоть до самой вершины Холма ночами бродят да ползают холодные, синие огни – будто ходит кто-то, держа в руках фонарики; а зачем ходит – одному Господу ведомо.

Говорили, что видел кто-то ночами в пустошах бледные, странные, призрачные фигуры; и холодом от них веяло – и хотелось при виде их только уносить ноги, да подальше.

Говорили, шептали да обсуждали – на мельнице близ Бёрнсайда, в кузнице Эддлстона, в лавке рыжего ирландца, в деревенском трактире: стоит ждать беды с Холмов, если не наладятся отношения с Серыми Соседями.

Стоит, стоит: мором ли, засухой или наводнением.

И даже это, впрочем, не было бы проблемой: нашли бы изворотливые да скрытные эддлстонские старожилы выход – а бёрнсайдцы в своих перелесках, вдали от бдительного ока отца Уоррена, нашли б тот выход ещё быстрее.

Вот только истинно сказано: никогда беда одна не приходила.

…Если в ясный день встать у околицы Эддлстона лицом к северу, - к Духову Холму, к бёрнсайдским перелескам, - и всмотреться в горизонт, на нём встанет синей полосой горная цепь.

Там, на севере, за пограничной рекой Твид, серо-синей, стальной тенью по самой кромке взгляда, - лежит гордая, мятежная, неверная Шотландия. Земля клановых лордов, некогда владевших здешними землями. Земля, в которой многие ещё и между собой говорят на старом, непонятном языке – родственном разве что гортанному наречию ирландцев. Некогда – отдельное королевство; сейчас – вечный источник тревожных слухов и вспышек мятежей.

Лишь одно можно сказать о Шотландии мирное слово: оттуда, по Тракту, идут на юг мимо Эддлстона торговцы. Гонят скотину, и мех везут, и оружие, и шерсть; а много ли ещё что можно продать оттуда – из горных, суровых, северных земель?

Вот и в этот раз всё началось с Шотландии – и с торговцев.

Они пришли по Тракту погожим днём в начале июня – и с первого взгляда стало понятно, что не просто так пришли.

Двое; один постарше, другой – помладше. По всему видать – самые что ни на есть горные горцы; патлатые, небритые, в вышитых не по-здешнему рубахах да гаэльских тартанах до колена – и говорят так, что из-за густого горного акцента понимаешь через два слова на третье.
Назвались вольными торговцами, кузенами по фамилии Дугал; ищут, мол, где бы в здешних местах товара подешевле да покачественнее приискать – чтобы потом, закупив и уйдя на далекий юг, в Сассекс и Йоркшир, а то и вовсе в Корнуолл, перепродать там подороже.
Назвались вольными торговцами; да вот только всяк, кто не слеп, заметит: торговцы-то из них так себе. Больно уж остёр взгляд, больно уж угловато топорщатся переметные сумки; и руки привычны явно не к монетам, перу да гроссбуху – а к сабле, топору и ружью. И слишком уж беззаботно отмахнулись «торговцы» от рассказов трактирщика об озорующей на пустошах шпане Хромого Дика, пьяницы и бездельника, что уж который год со своими дружками любит под настроение пощипать проезжих купцов.

Трактирщик потом рассказывал, что, усевшись за столом в углу, пили они под странный тост – за какого-то джентльмена в чёрном жилете; ирландец же, увидев клетчатый узор их тартанов, дескать, едва не как мел побледнел – и долго потом о чем-то с ними, явно с пятого на десятое продираясь сквозь различия наречий, беседовал на своём гортанно-шипящем языке, и часто мелькали в той беседе слова «Макдональд» и «Глен Коуан»…

Косился на новоприбывших трактирщик и его работники; косились изредка с подозрением кузнец, староста и мельник. Особо же с неприязнью поглядывал на них отец Уоррен – ибо новоприбывшие, хоть на службах и бывали регулярно, на честных англикан походили настолько же, сколь сам пастор – на гэла-хайлендера.

Но – косись не косись, а уживаться в одной деревне всё ж придётся; и горцы в конце концов временно осели при трактире, получив там еду и кров взамен за периодическую охрану заведения да утихомиривание перепивших посетителей.

Не одна приходит беда, не одна – и спутника с собой вовсе не одного приводит.

Едва-едва полтора месяца минул с прихода в Эддлстон Дугалов – как вновь застучали по Тракту конские копыта; и въехала в деревню не иначе как сама её дурная судьбина.

Был на дурной судьбине красный мундир королевского офицера, и сабля на боку. И взгляд у неё был тяжёлый, что твоя наковальня; и отрывистый, резкий голос – такой бывает у отставных офицеров королевского флота.
И стояли за плечами её двое солдат в таких же красных мундирах; и рядом поглядывал исподлобья на эддлстонцев неприметный господинчик в сером камзоле – королевский сборщик налогов.

Так въехал в Эддлстон сэр Джонатан Томлинсон, государственный следователь по делам короны; и в самом деле, как потом уже каким-то образом выяснил то ли трактирщик, то ли отец Уоррен, то ли оба вместе – бывший, по молодости ещё, морской офицер. И с ним – Энтони Уэлсли, новый стряпчий здешнего лендлорда, им самим и приданный экспедиции сэра Джонатана.

Мало говорил с деревенскими в первые дни лорд Томлинсон, да и говорил-то всё приказами да запретами – и уж тем паче не собирался признаваться, как на духу, какая ж тяжкая нужда столь важного господина пригнала из самого Карлайла, если не дальше. Вот только в деревне такие вещи скрыть тяжко; и вскоре то ли ирландец, то ли вездесущий трактирщик вызнали через солдат из охраны, пропускающих иной раз в том же трактире стаканчик-другой: неладно, мол, нынче на севере. Мутят там воду сторонники принца Джеймса – укрывшегося во французских землях католического наследника, сына старого короля Якова. Мол, за Джеймса втайне уже многие хайлендерские лорды со всеми своими кланами и едва не личными армиями (этим-то, вестимо, только дай повод за старые вольности своих горных земель повыступать); и сторонники принца-изгнанника только и ждут, чтобы в Англии смута какая грянула – тогда-то они и поднимутся, тогда-то и вернут себе земли, и не дай им укорот – и досюда дойти могут, и даже дальше на юг. Но ничего им такого ни в жизнь не сделать, если не будет у них своих людей по трактам да деревням; и с этой целью, вроде как, и рассылают якобиты разведчиков везде вдоль Границы. Вот этих-то разведчиков лорд Томлинсон и прибыл ловить; ну а заодно, понятное дело, и навести своей рукой какой-никакой порядок в здешнем вечно неспокойном захолустье.

И настали с тех пор в Эддлстоне – вот уж вторую неделю как, - тяжелые дни.

Тяжёл оказался характером лорд Томлинсон, тяжёл и сложен; и уже на первую неделю стало ясно – пока не уедет он восвояси, не будет в деревне прежнего покоя. Всё его взор находил неправильным, непорядочным, неверным; и, естественно, всяк, кто оказывался поблизости, тут же призывался это исправить.
Предан своему следовательскому долгу оказался лорд; и поэтому всякого, кто хоть как-то привлекал его взгляд, мог он вызвать к себе – и едва не под присягой допросить о причастности к якобитам, о вероисповедании, о верности короне и обо всех виденных подозрительных лицах.
Строг оказался лорд, по-морскому да по-офицерски – и ревностен вдобавок; поэтому с отцом Уорреном насчёт сообразности исправного посещения церкви они столковались быстро – а в особенности, помимо того, о неверности, греховности и неположенности местных суеверий. Пошли по деревне слухи, что на одной из проповедей выступит лорд с речью о недопустимости веры в фей; а уж что он сделает, обнаружив среди жителей знахарку и травницу – и вовсе боялись представить.

Только что чудом Господним можно было объяснить то, что Дугалы, - казалось бы, первыми должные стать целью лордовых допросов, - умудрялись от него всю неделю скрываться.

И единственное, что можно было хорошего найти в прибытии военных – так это то, что ребята Хромого Дика стали явно потише. Они, конечно, фермеров почти что никогда и не трогали (разве что совсем уж со злобы да с пьяных глаз), предпочитая обирать проезжих по Тракту купцов, - в особенности в дни ярмарок, - да проезжих же богачей; да подрабатывали, перевозя грузы по сложным контрабандистским тропам от побережья в глубь Пограничья… вот только лорду, всё стремящемуся навести порядок в порученных ему землях, разбираться было недосуг – и всё чаще по пустошам проходил патруль солдат, зачастую «усиленный» ещё и парой местных с вилами да дубьём. И пусть за Хромым Диком никогда не водилось никакой такой политики – чем же это, право, мешает устроить за ним облаву?

Одного лишь человека в обоих деревнях, пожалуй, почти что не тронули все эти изменения – трактирщика. Ему-то что?; были бы путники, что хотят есть да пить - а их только прибавилось.
Не по сердцу, конечно, была ему вся эта суета; но он часто говорил, - дескать, уж его-то лодчонке в этой круговерти авось да посчастливится выплыть. И не такие бури ведь бывали, в самом-то деле же.

V

Так и случилось, что в последние дни перед Ламмасом было в окрестностях Духова Холма великое неспокойствие.

Уж несколько дней был неспокоен и особо зол лорд; не давало ему покоя невыполненное задание от вышестоящих. Солдаты меж собой поговаривали, что его сиятельство последнее время подозрительно приглядывается к рыжему ирландцу-лавочнику – что-то, мол, подозрителен ему этот «емигрант»; а не далее как прошлым вечером говорил ему в частной беседе отец Уоррен что-то, и вроде как ясно слышалось там слово «Дугал».

Сам не свой последние дни ходил и сам отец Уоррен. По всему видать – беспокоило его грядущее полуязыческое празднование; и, выходя за околицу, подолгу иногда он вглядывался вдаль – туда, где за трактиром зеленел некошеный, нетоптаный «соседский лужок», издавна по дедовскому завету оставляемый Соседям участок земли.

Бродили по Эддлстону и Бёрнсайду нехорошие слухи. Будто бы видели на берегах ближнего ручья, невдалеке от Холма, ичь ушкья - речного коня; а всякому известно – к добру ичь ушкья никогда не появляется. По всему выходило – недовольны чем-то джентри; а стало быть - жди вскорости беды.

А в последние дни ещё и новая напасть добавилась ко всему этому; захворала ученица деревенской ткачихи, Эшли. Чем – не знали ни учёный аптекарь, недавно приехавший в деревню из Морпета; ни травница Абигайль… но девушка день ото дня становилась все прозрачнее и печальнее – и всё металась, всё звала кого-то во сне.

Два дня оставалось до Ламмаса, до светлого праздника.

Невесел был в Эддлстоне и Бёрнсайде Ламмас 1713 года от рождения Христова.
изображение


изображение

@темы: атмосферное, Сюжетное, Готовим игру!

URL
   

Мастерская Группа Танелорн

главная